Неточные совпадения
Гремят отдвинутые стулья;
Толпа в гостиную валит:
Так пчел из лакомого улья
На ниву шумный рой
летит.
Довольный праздничным обедом
Сосед сопит перед соседом;
Подсели дамы к камельку;
Девицы шепчут
в уголку;
Столы зеленые раскрыты:
Зовут задорных игроков
Бостон и ломбер стариков,
И вист, доныне знаменитый,
Однообразная семья,
Все жадной скуки сыновья.
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла, всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг
летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.
Под утро поразъехалась,
Поразбрелась
толпа.
Крестьяне спать надумали,
Вдруг тройка с колокольчиком
Откуда ни взялась,
Летит! а
в ней качается
Какой-то барин кругленький,
Усатенький, пузатенький,
С сигарочкой во рту.
Крестьяне разом бросились
К дороге, сняли шапочки,
Низенько поклонилися,
Повыстроились
в ряд
И тройке с колокольчиком
Загородили путь…
Точно несколько львов и тигров бросаются, вскакивают на дыбы, чтоб впиться один
в другого, и мечутся кверху, а там вдруг целой
толпой шарахнулись вниз — только пыль столбом стоит поверх, и судно
летит туда же за ними,
в бездну, но новая сила толкает его опять вверх и потом становит боком.
Постановив на сходке наказать «Московские ведомости» «кошачьим концертом»,
толпы студентов неожиданно для полиции выросли на Нарышкинском сквере, перед окнами газеты, и начался вой, писк, крики, ругань, и
полетели в окна редактора разные пахучие предметы, вроде гнилых огурцов и тухлых яиц.
Набат поднял весь завод на ноги, и всякий, кто мог бежать,
летел к кабаку.
В общем движении и сумятице не мог принять участия только один доменный мастер Никитич, дожидавшийся под домной выпуска. Его так и подмывало бросить все и побежать к кабаку вместе с народом, который из Кержацкого конца и Пеньковки бросился по плотине
толпами.
Самый верный вариант, надо полагать, состоял
в том, что
толпу оцепили на первый раз всеми случившимися под рукой полицейскими, а к Лембке послали нарочного, пристава первой части, который и
полетел на полицеймейстерских дрожках по дороге
в Скворешники, зная, что туда, назад тому полчаса, отправился фон Лембке
в своей коляске…
Голос Павла звучал твердо, слова звенели
в воздухе четко и ясно, но
толпа разваливалась, люди один за другим отходили вправо и влево к домам, прислонялись к заборам. Теперь
толпа имела форму клина, острием ее был Павел, и над его головой красно горело знамя рабочего народа. И еще
толпа походила на черную птицу — широко раскинув свои крылья, она насторожилась, готовая подняться и
лететь, а Павел был ее клювом…
Там, наверху, над головами, над всеми — я увидел ее. Солнце прямо
в глаза, по ту сторону, и от этого вся она — на синем полотне неба — резкая, угольно-черная, угольный силуэт на синем. Чуть выше
летят облака, и так, будто не облака, а камень, и она сама на камне, и за нею
толпа, и поляна — неслышно скользят, как корабль, и легкая — уплывает земля под ногами…
Чтобы разогнать
толпу, генерал уговаривал Евгения Константиныча выйти на балкон, но и эта крайняя мера не приносила результатов: когда барин показывался, подымалось тысячеголосое «ура»,
летели шапки
в воздух, а народ все-таки не расходился по домам.
Покойная ночь, которую все пожелали Висленеву, была неспокойная. Простясь с сестрой и возвратясь
в свой кабинет, он заперся на ключ и начал быстро ходить взад и вперед. Думы его
летели одна за другою
толпами, словно он куда-то несся и обгонял кого-то на ретивой тройке, ему, очевидно, было сильно не по себе: его точил незримый червь, от которого нельзя уйти, как от самого себя.
Во второй раз пропел священник, и хор подхватил стройно и радостно «Во Иордане». Наконец,
в третий раз поднялся крест над
толпой и вдруг, брошенный рукой священника,
полетел, описывая блестящую дугу
в воздухе, и звонко упал
в море.
Вместо ответа
толпа двинулась к Кремлю, и
в Еропкина
полетели камни и поленья. Одно из последних попало ему
в ногу и сильно зашибло. Видя, что уговоры не действуют, Петр Дмитриевич скомандовал...
Вдруг раздался громкий выстрел, и лошадь Юрия повалилась мертвая на землю. Шагах
в восьмидесяти перед
толпою конных поляков
летел удалый наездник.
— Gloria, madonna, gloria! [Слава, мадонна, слава! (Итал.).] — тысячью грудей грянула черная
толпа, и — мир изменился: всюду
в окнах вспыхнули огни,
в воздухе простерлись руки с факелами
в них, всюду
летели золотые искры, горело зеленое, красное, фиолетовое, плавали голуби над головами людей, все лица смотрели вверх, радостно крича...
Около вокзала, вокруг вагонов, кишели
толпы пьяных солдат.
Летели на землю какие-то картонки, тюки, деревянные ящики. Это были вагоны офицерского экономического общества. Солдаты грабили их на глазах у всех. Вскрывали ящики, насыпали
в карманы сахар, разбирали бутылки с коньяком и ромом, пачки с дорогим табаком.
Солнце садилось, небо стало ясным, тихим. Пахло весною, было тепло. Высоко
в небе, беззаботные к тому, что творилось на земле, косяками
летели на север гуси. А кругом
в пыли все тянулись усталые обозы, мчались, ни на кого не глядя, проклятые парки и батареи, брели расстроенные
толпы солдат.
Шумный говор и смех раздавался
в бодрой, веселой
толпе, часто одетой
в фантастические костюмы, особенно когда
летели вверх ногами наездники с высоких коньков или, быстро вертясь, опрокидывалась ледянка с какой-нибудь девчонкой, которая начинала визжать задолго до крушения своего экипажа.
В общественных катаниях, к сожалению моему, мать также не позволяла мне участвовать, и только катаясь с сестрицей, а иногда и с маленьким братцем, проезжая мимо, с завистию посматривал я на
толпу деревенских мальчиков и девочек, которые, раскрасневшись от движения и холода, смело
летели с высокой горы, прямо от гумна, на маленьких салазках, коньках и ледянках: ледянки были не что иное, как старые решета или круглые лубочные лукошки, подмороженные снизу так же, как и коньки.
«Куда торопишься? чему обрадовался, лихой товарищ? — сказал Вадим… но тебя ждет покой и теплое стойло: ты не любишь, ты не понимаешь ненависти: ты не получил от благих небес этой чудной способности: находить блаженство
в самых диких страданиях… о если б я мог вырвать из души своей эту страсть, вырвать с корнем, вот так! — и он наклонясь вырвал из земли высокий стебель полыни; — но нет! — продолжал он… одной капли яда довольно, чтоб отравить чашу, полную чистейшей влаги, и надо ее выплеснуть всю, чтобы вылить яд…» Он продолжал свой путь, но не шагом: неведомая сила влечет его: неутомимый конь
летит, рассекает упорный воздух; волосы Вадима развеваются, два раза шапка чуть-чуть не слетела с головы; он придерживает ее рукою… и только изредка поталкивает ногами скакуна своего; вот уж и село… церковь… кругом огни… мужики толпятся на улице
в праздничных кафтанах… кричат, поют песни… то вдруг замолкнут, то вдруг сильней и громче пробежит говор по пьяной
толпе…
Он дал мне некрупную ассигнацию и отпустил от себя, потому что новые
толпы просителей ожидали его. Я не шел домой, а
летел, точно у меня выросли сзади крылья. По дороге я забежал
в Палкин трактир и разом съел две порции бифштекса.
Просто с наслаждением влез я
в толпу, которая показалась мне сегодня особенно велика и оживленна, и так с нею и проплыл до Адмиралтейства, не замечая дороги, словно все мы
летели по воздуху; и все время любовался огнями — сколько их, зеленых, белых, малиновых!
Вдруг вся степь всколыхнулась и, охваченная ослепительно голубым светом, расширилась… Одевавшая её мгла дрогнула и исчезла на момент… Грянул удар грома и, рокоча, покатился над степью, сотрясая и её и небо, по которому теперь быстро
летела густая
толпа чёрных туч, утопившая
в себе луну.
Толпа озверела, пророка бьют палками, вслед ему
летят камни.
В это время Хамоизит с постным видом вышел из дому. Его окружает
толпа быстро сошедшихся с разных сторон резчиков, ваятелей, гончаров, ювелиров, столяров, парикмахеров, гробовщиков, скриб.